27 Апрель 2011

Дети Чернобыля

childrenchernobyl

Это словосочетание довольно быстро стало устойчивым и расхожим, но за ним — многие тысячи реальных судеб и, увы, далеко не оптимистичных историй. Историй болезней...

Списать все хвори на Чернобыль проще простого. С другой стороны, даже далекие от медицины люди понимают, что в современном мире немало других факторов, негативно влияющих на здоровье: загазованный воздух, приправленная нитратами колодезная вода, напичканные всякой химией продукты, постоянные стрессовые ситуации, шумовые нагрузки... Это далеко не полный перечень “мин замедленного действия”. А многие сами себе укорачивают жизнь, не желая расставаться с вредными привычками.

Кроме того, есть генетическая предрасположенность к тем или иным заболеваниям. Вычленить из всего этого чернобыльский фактор непросто. Как бы там ни было, в Беларуси дети Чернобыля не брошены на произвол судьбы, да и остальные дети тоже. Используя современное оборудование, новые лекарства и методы лечения, врачи пытаются противостоять страшнейшим заболеваниям. И это счастье, когда побеждает жизнь. К сожалению, медицина пока еще не всесильна. Чернобыль многому нас научил и продолжает учить, в том числе состраданию и осознанию того, что это наша общая беда. Это наши дети...

Такое не забывается

“Боже, за что страдает мое дитя?..” Эти слова произносят матери Беларуси над своими лысоголовыми сыновьями и дочками. Они просят защиты и спасения. Их молитвы — в крепких объятиях и нежных поцелуях... “За что наши дети несут этот непосильный крест?” — вопрошают глаза матерей.

Они задают много вопросов, на которые находят лишь один ответ, безаппеляционно бьющий прямо в сердце, как молоток верховного судьи, огласившего окончательный приговор: “Обречены!..” Утешая своих страдальцев-детей, они вместе с ними проходят этот тернистый путь. Но кто утешит самих матерей, цепляющихся за надежду, какой бы слабой она ни была? Кто даст им силы бороться и жить дальше с незаживающими ранами?..

Еще никогда в Беларуси в мирное время не было так много несчастных матерей, как в послечернобыльские годы. В больничных палатах продолжается необъявленная война. Может, это и есть невидимое лицо нашей трагедии? Прошло уже двадцать пять лет после взрыва на атомной станции в Чернобыле, а страх по-прежнему не покидает нас, как бы мы ни старались забыть о прошлом. Никто не знает, чей сын или дочь станет следующей жертвой...

Видимо, никогда не сотрется из моей памяти тот старый “раковый” корпус с малолетними пациентами, куда я пришел сделать первые фотографии. Там было так много скорби, опустошения, жалости!.. Повязки на распухших от гормонов детских лицах, за которыми уже нельзя узнать — девочка это или мальчик. Приговоренные к трагическому продолжению жизни, они постоянно находились в ожидании чего-то: очередного блока химиотерапии, следующего анализа, следующей операции. А вокруг — термометры, горшки, вата, бутылки с кровью для переливания... Инвалидные стулья и каталки, ждущие своих “пассажиров”. Куклы на краю тумбочек. И еще иконы с ликами святых на подушках, подоконниках, везде...

Неутешимый плач ребенка в процедурном кабинете. Невыносимая тишина в комнате реанимации, где только что уснул, успокоенный морфием, очередной “уходящий”. Врачи, сгорбившиеся у изголовьев кроватей, задумчивые, будто молящиеся. Печальные и уставшие лица совсем молоденьких матерей, стерегущих покой своих привязанных трубочками к штативам капельниц малышей.

Я чувствовал себя здесь совершенно беспомощным. И виноватым только за то, что не находил нужных слов для их утешения. Жалость и чувство протеста привели меня сюда снова. Я понимал, что не имею права об этом молчать.

“Не надо сгущать краски...”

Чернобыльское наследие для десятимиллионной Беларуси оказалось слишком тяжелым. Шестая часть территории республики, зараженная радионуклидами, превратилась в источник высокой опасности. К сожалению, открыто об этом заговорили гораздо позже, когда уже начали сбываться мрачные прогнозы врачей и ученых.

Долгое время в Беларуси, на которую выпало 70 процентов выбросов из взорвавшегося реактора, не признавали, что рост заболевний раком щитовидной железы связан с последствиями чернобыльской аварии. А о том, что увеличение заболеваний имунной системы, врожденных отклонений от нормы, сердечно-сосудистых заболеваний, сахарного диабета, нарушений работы печени и органов пищеварения, заболеваний опорно-двигательной системы, зрения, лейкемии и других заболеваний напрямую связано с длительным воздействием радиации, не могло быть и речи.

Но медицинские заведения были переполнены, особенно те, где исследуют рак и лейкемию.
Это теперь мы намного больше просвещены и не боимся утверждать, что радиация отрицательно воздействует на здоровье. Тогда же нам внушали, что никакой опасности не существует, и советовали не создавать паники. Хотя беда угрожала не только отдельным жертвам — целому поколению.

Своими фотографиями я надеялся разрушить стену мочания и сказать о страдающих и умирающих белорусских детях, о том, что происходит в моей республике после аварии на ЧАЭС. Но это было совсем не просто. Многие в Беларуси считали, что эти проблемы их уже не касаются, что Чернобыль — в прошлом.

“Твоя хроника вредит имиджу страны”, — предупреждали чиновники в министерских кабинетах. “Не нужно сгущать краски, не все больные дети — жертвы Чернобыля”, — упрекали медики. “На этих фотографиях слишком много скорби”, — говорили в музеях и галереях, возвращая снимки. Газеты и журналы неохотно соглашались печатать репортажи и статьи, разве что к очередной чернобыльской годовщине.

А между тем в Беларуси на зараженных землях расположены 3000 населенных пунктов, где и сейчас проживают почти два миллиона человек, среди которых полмиллиона — дети.

Исповедь матери

До сих пор храню письмо-исповедь белорусской матери. Я получил его после проведения чернобыльской выставки, на которой была фотография ее дочери.

“... Моя дочь Анастасия умерла 6 августа 1995 года. Ей было всего семь лет. Она очень хотела жить. Мне больно вспоминать ее слова, сказанные за неделю до смерти: “Мамочка, а вдруг я умру? Я так не хочу умирать. Мне хочется вырасти...” И теперь я живу с чувством непроходящей вины за то, что родила ее больной.

Со слов врачей, Настя родилась с врожденной онкологией. Но только сейчас я понимаю, почему это случилось. Перед тем, как я забеременела, весной 1987 года, и летом, когда я была уже беременна, на льнозавод, где я работала, привозили льняную солому урожая 1986 года с радиоактивных полей Гомельской области. А что мы, живя в Витебской области, знали тогда о Чернобыле? Я ни о чем не задумывалась, мне было 24 года. Разве могла я знать о каких-либо последствиях? Может, моя Настя заболела и не от этого, но мне кажется, что во всем виноват тот чернобыльский лен.

Дочь попала в больницу с метастазами в легких, поэтому врачам пришлось назначать сильную химиотерапию и проводить экстренную операцию. Я надеялась на лучшее, но ни один препарат не действовал на клетки злокачественной опухоли. Если бы Господь Бог дал мне время, я, наверное, что-нибудь нашла бы, чтобы ее спасти. Но болезнь быстро прогрессировала, и через несколько недель дочь “ушла”. В последнюю ночь, когда она задыхалась и ей было так плохо, она сказала: “И зачем я только родилась?!.”

А я металась по палате, держа ее на руках, и ничем не могла ей помочь. На всю жизнь в моей памяти остались ее широко открытые глаза, полные ужаса и страха перед приближающейся смертью. Все, кто приходил с ней проститься, говорили, что Настенька смотрела на них и как бы просила ей помочь, просила не бросать ее одну. На лице дочери осталось выражение глубокой печали и обиды на всех нас, живущих, и чувство несправедливости за то, что с ней так жестоко обошлась судьба...

Спасибо, что вы фотографируете больных детей, пишете об этом в газетах, делаете выставки!”

Неутихающая боль

Что-то происходит не так. Все чаще слышу, что Чернобыль — уже история. Мол, атомную станцию закрыли, жителей зоны выселили, какие еще причины для волнений?! Да, хотелось бы, чтобы это было именно так! Чтобы не было долгих скитаний по больницам, не произносились “приговоры” и родители не хоронили своих детей. Только катастрофы не исчезают по воле наших желаний. Чернобыль жив и по-прежнему опасен. Ведь не прошло еще даже время полураспада радиоактивного цезия и стронция. А разрушенный реактор? Разве он уже не является источником опасности? Когда люди говорят, что Чернобыль их не касается, мне кажется, они просто не столкнулись с тем горем, которое обожгло уже тысячи белорусских семей.

Эти фотографии создавались трудно и долго — почти 20 лет. Их нельзя было сделать, не любя этих детей и не сочувствуя им, не переживая за их судьбы. И ту среду, в которой долгие месяцы они находились, нужно было принимать такой, какая она есть. Уезжая из больницы, невозможно было не думать о тех мальчишках и девчонках, которые находились в критическом состоянии: увижу ли их живыми через несколько дней? Быть обычным свидетелем не получалось. Не хотелось. Ведь это были не просто лица, слезы, обреченные взгляды, страдания... История трагического времени состоит из конкретных людей. Хочется, чтобы их помнили...

// Анатолий Клещук, Родная Прырода



Добавить комментарий


Код безопасности
Обновить изображение